st_ef написал книжку. Книжка хорошая, а st_ef дева. Надо ли спрашивать, почему я заподозрил неладное?
Совершенно верно. Я там появляюсь в 106 главе, в очень важной роли. Герой после этой эпохальной встречи обретает орудие, перевернувшее впоследствии ход сюжета.

Всегда мечтал стать второстепенным персонажем чьих-то еще праведных трудов, да.

"И заалела, как комсомольский стяг."

Вы ещё будете мне благодарны, мистер Эдисон, за то, что я не пожалел нескольких часов для убеждения этого молодого человека отказаться от мысли ехать в Петербург. Я знаю двух великих людей — один из них вы, второй — этот молодой человек.

Стоит перед зеркалом и болтает бессмыслицу, как обычно. К этому нельзя не привыкнуть, я его довольно часто встречаю. Первый раз, очень красивый мальчик, и я его так напугала, мы работали вместе, ну, как это бывает на больших репортажах, мы и огромная толпа, конечно, еще знаешь, эта бабушка и страшилище, но это совсем в другой раз уже, и тогда у меня еще аппаратура древняя, на работе у нас было принято до определенного момента, и она принимается жужжать как адский майский жук, а Никола Тесла подпрыгивает у меня под левой рукой, вот тогда я его и заметила, очень смешно. Был еще один раз, приезжал П., набилось несколько сот человек, ты знаешь, как бывает, когда несколько сот человек и ты совсем один, а все несколько сот переговариваются как давние знакомые, и Никола Тесла конечно в первых рядах.
Ростом Никола Тесла чуть пониже тебя, а волосы такие же, только черные, как у цыгана. Вообще-то он грузин, этот святой заступник современного электричества. Прогуливаясь по улице, он может во внезапном порыве сделать сальто. Свитер у него синий и серые ромбы, а иногда он надевает черную рубашку, и я перестаю делаеть паузы между сигаретами. Он похож на кого-то, кого ты знал очень давно, и в другой раз, когда я стояла в коридоре и вбивала гвозди в доску, кто-то кого ты знал очень давно и Никола Тесла, они встретились и стали разговаривать, такие одинаковые, я подумала, сейчас наконец раздастся хлопок и они исчезнут навсегда. С тех пор я часто вижу их обоих.
Недавно он провожал двух пожилых женщин, и выглядело это тоже страшно мило, попробуй тут не засмеяться громко-громко, и тогда он скажет, что по памяти может восстановить свои открытия или что невинность помогает его способностям, пропустит тебя вперед и уступит место, - чтобы краснеть весь остаток вечера.
И я думаю, было бы не так уж плохо, если бы я умела взять тебя за руку, когда мне этого хочется.

М. уезжает. За ней закрываются двери, и она принимается рассказывать о Никола Тесла, кудрявом грузине (с чего она вообще взяла), с которым мечтает познакомиться. Трахаться, говорит она, когда ты отучишься от этого слова, дешевый способ. Я, конечно, согласен. Странно сидеть на стиральной машине после ее отъезда и смотреть, как она наклоняется мне через плечо и повторяет слово в слово то, что я печатаю.
Конечно, мы не целовались, но целуюсь я с кем ни попадя, а греть пятки во сне, родная моя, давай, скажи это вслух.
И когда мы трахаемся, перед глазами у меня стоят неснятые фотографии зеленоватых окон - читать нельзя! кричит она - и я все время повторяю слова этой чертовой песни.

Когда ты отучишься, говорит она и машет рукой.

Ты спрашиваешь меня, чему я научился за четыре года. Ты будешь смеяться.


( I passed her the kitchen knife )

C., невысокий, в замшевом пиджаке, заглядывает в двери - ему все рады и принимаются рисовать его портрет акварелями прямо по пиджаку. Пока M., усталая, обводит воротник тонкой кисточкой, С. достает из чемодана самые нужные вещи: пирог, сигареты и радиоприемник.
- Я испек сам, - говорит он, краснея. - Один оставил домашним, а второй привез. Скажи, там есть варенье?
Радиоприемник ставят посреди стола, выбрасывают антену за форточку, и когда M. принимается мыть посуду, спорят под шум ультракоротких.

Говорит С.:
- Да, удивительного уровня концентрация. Есть-нет, все в одном белом пятне (и ведь она всегда приходила в белом, может не было ничего другого, черт знает какой год, и я видел ее только в эти минуты радиоэфира), и как хорошо что никто уже давно - и сам я тоже не знаю о ком я, но радио, радио - это невозможное единство мгновения и тебя, попробуй восстанови... попробуй представить, что тебе пятнадцать и не будет ничего после и не было ничего до, одна секунда, горят уши... можно и украсть и ударить и расплакаться, когда есть только радио, и белый цвет растворяется в децибеллах и ничего больше.
Говорит К.:
- Господи, как я ненавижу себя.
Говорят сестры:
- What brought you to Australia?
- Well.. I got on a plane and I came to Australia. A plane. A plane brought me to Australia.
Говорит M.:
- Странно, что мы никогда не поговорим с тобой, и я совсем забыла, как ты выглядишь. Я помню, мы еще не были знакомы, кто-то живописал твои кудри, но мне теперь кажется, что никаких кудрей нет и не было вовсе.
Странно, что ты не увидишь нашей кухни - как будто мы и не сидели на твоей, протирая обои, сейчас уже холодно и мерзнут ягоды, уже даже не октябрь. Все умерли, ты знаешь, и некому об этом сказать, вот что ужасно. Пирог, Сашенька, очень вкусный, тебе давно бы пора переехать к нам. А приемник не привози больше.

( С. уходит, забрав с собой чемодан с радио. )

А на Кузбассе, между тем, полно угля.

Я побывал дома.

проба, снятая мотком изоленты спичечным коробком.
вообще-то пленка всегда похожа на совсем небольшую жизнь, с началом и концом.

И вот если вдруг ты думаешь, что сейчас тебе будет интересно или хорошо написано, или еще что-нибудь, или про нас и нашу жизнь и про наших дурацких друзей - нетнет! это просто я, и я вспомнил твой вопрос и отвечаю тебе. Смотри, это - осень.

( If not, then go on surfing odnoklassniki.ru, hey-la! )

Белой гуашью мой друг наносит боевую раскраску на поверхность зеркала. Окунает больщой палец в баночку, смотрит спокойно, как широкий след капель пробегает до его колена и взбирается на раму. Стекло слишком гладкое, и изображение слишком подвижно, а мой друг был бы рад, окажись высохшая краска похожей на кирпич. Потеки гуаши снова добираются до рамы, и он оставляет затею с отражением.
Голова M. высовывается из второй комнаты. - Бетон! - говорит М. значительно, и, подумав, мой друг переходит со своим арт-набором к участку бетонной стены, будто специально для этих целей застрявшему между дверьми и обоями, еж, забравшийся под шкаф и не способный вылезти, кивает головой мой друг, я спасу тебя от мучительной смерти. Пальцы его мелькают между выставленной на тумбочку коробкой с красками и зажатым в тиски квадратом, и несмотря на то, что мой друг старается сохранить верность первоначальной задумке, очень скоро указательным тоже приходится вступить в балет.
Вообще в этот момент мой друг думает о детстве. Немного о коричневой помаде на шифонере и немного о том, как было бы неплохо замерцать не только пальцам, но и ему самому. Если постоянно двигаться, но постараться не сходить с места, постепенно в этом мерцании стало бы заметно сердце, думает мой друг как раз в тот момент, когда соседи сбоку принимаются сверлить его стену.

Молниеносно мой друг совершает прыжок к шифонеру и помадой М. наносит последние штрихи.
- Я тебя обманул, - говорит он мне, не оборачиваясь.

...а с тем, что отнес в полицию, двадцать одно, и все бились, как сумасшедшие. (с) - Поланко

Здравствуйте. Вы здесь живете?
А почему вы всегда здесь?

Мой друг напряженно смотрит на меня.
- Да, - говорю я, - но ты в жизни бы не назвал ее ласточкой. Ты так и не решился с ней познакомиться.
Мне немного совестно, что я согласился на это взаимное аутодафе.
- Я хотел, - возражает мой друг обиженно, и под его бешеным взглядом я углубляюсь в чтение.

Воспоминания моего друга отрывочны и полны причудливых пейзажей в оранжевых тонах. Порой он пускается в рассуждения о детстве, и тогда я завидую его механизмам вытеснения.
Давным-давно, когда весенний ветер еще задирал клетчатые юбки девчонкам, мы с моим другом не успели отрастить своих печалей и ездили в школу на одном автобусе. Для нас обоих дома были выше, а парашютисты влетали в окна, принося с собой письма с юга. Но только он будет помнить это так, будто сам был парашютистом и с каменным лицом вручал письмо какой-нибудь ах-какой-утонченной-и-печальной обитательнице окна - чаще всего, той самой, что всегда устраивалась на боковом сидении автобуса. И для нас тот год прошел под знаком ее сиденья.
Я в то время был на голову выше моего друга, и по утрам на остановке высматривал ее куртку в окнах проезжавших автобусов. Сорок восемь туда - сорок восемь обратно... Мой друг, обладатель завидного спокойствия и несравненных

- Эй, - говорит мой друг, - мог бы хоть сделать вид, что читаешь.

Сегодня я скажу вам правду, даже несмотря на подзаголовок truth sucks (ни то ни другое ни к чему не обязывает, ага).



( Правда о том, как N. провел утро четверга, и о его отношениях с алгеброй )

Одним словом, брачующиеся, меценаты и желающие приблизить алгебру N. к гармонии могут приступать :)

Еще фотографии с той же сессии, но другого автора в жж st_ef

И когда мой друг задумывается о прошлом, он дает упущенным возможностям номера и расставляет их в строгом порядке, он протирает с них пыль и особенно любит, дойдя до очередной новой сотни, выудить номер семь или восемь и, обновив немного краску, показывать его гостям, добавляя как бы мимоходом: а вот это - моя гордость! Сколько сил и труда мой друг вкладывает в них, можно только догадываться, и ей богу, некоторые до сих пор выглядят заманчиво. Алгебра для моего друга - мерило эпоса.

- Цыпцыпцып, - советует N. своим снам и засыпает.
Ему снится страшная гроза над городом - пылающие небоскребы, разрывы молний, искрящиеся розетки в его доме и отрубившееся электричество. N. работает переходником между теми и этими и упавшее электричество для него означает разрыв сети и полный, как водится, пиздец. N., дошедший за день до спокойствия Будды, остается спокоен и во сне и отправляется к окну, и курит в ливень.
Мимо его окна проносятся куски города, и не только того города, где происходит действие сна, и не только того города, где живет N. наяву. На огромной скорости пролетает пятиэтажная хрущевка, и из окон ее высовываются друзья N. и машут ему руками.
- Эй! - говорит N. - Эй!
- Да, - отвечает ему M. через дождь, - я отправлю тебе телеграмму.
- Эй! - кричит N. растерянно, - мне нужна ваша помощь! Хотя бы письмо!
В глубине окна мелькает нужное лицо, шведский разрез глаз. N. кажется, что его услышали, но он все равно перевешивается через подоконник и пытается поймать взгляд. Дождь продолжается.

- Fax me your will, you owe me something still, - доверительно сообщает N. своим снам и просыпается.

Ты говоришь мне:
"У меня сейчас кончились сигареты и волосы до лопаток. И когда я хочу спрятаться..."
Я продолжаю курить на этом конце провода. Когда ты меня заметишь?

Мой друг - жертва постмодернизма. Его натура, живая и богатая, расплющена о межкультурье, как нос об оконное стекло.

А беда в том, что мой друг никак не может отучиться от красивых поступков. До книг и до подростковых прыщей он выучился любить красивое и с тех пор не оставляет потуги на славу датских королей. Слова свои мой друг обдумывает месяцами и они звучат так фальшиво, как только могут звучать красивые слова. Поступки свои он совершает по наитию, но и они только ставят других в неловкое положение. Иногда мне кажется, что наружу он заглядывает, как высматривает бусины на картинах Климта.

Но слезы, которые наворачиваются на его глаза искренне, немедленно кажутся ему самому смешными. Мой друг яростно моргает - он не дурак, он читает книги и знает, каким должен быть современный главный герой. Знакомые разбегаются от него как от чумы, едва услышав очередную витиеватость. Даже я, оставшись сидеть напротив и жевать латук, не могу удержаться и передразниваю его просветленное выражение лица.
Ему самому становится стыдно за себя - некоторое время мой друг не позволяет себе искренних слов и проникновенных взглядов. Иногда это тянется несколько дней и ему удается сходить на десяток свиданий или устроиться на работу. Мой друг держит в голове правильные слова, он спокоен и язвителен и утешается по вечерам тем, что "двойственность восприятия" почти далась ему. Но все бесполезно: через неделю девушки начинают казаться ему одинаковыми, а завтраки на оранжевой кухне - безвкусными. Мой друг срывается: он звонит мне и высыпает на меня лавину своих слез и своего смеха, он носит сумки каждой встреченной им бабушке, он сверкает молниями вокруг головы.

Одно только мой друг любит больше красивых поступков: красивых женщин.

С М. я познакомился в больнице.
Цветы - говорит М. - возьмешь с собой.
Я ей понравился, совершенно точно.
Цветы - говорит М.
И я думаю - перчатки, потерянные на катке, лапы мертвой лягушки, слюна птиц и корни гор, я держусь за багажник твоего велосипеда...
Вам понравились мои цветы? - говорит М.
Я беру ее под локоть и по больничному коридору мы дефилируем: справа мои воспоминания, слева - ее, и совершенно никакой возможности поменяться местами. В общей комнате мы прячемся за спинками кресел: через щель под дверью M. разглядывает ноги медсестры, а я разглядываю M.
Будешь - шепчет М. - есть халву, вспомнишь меня.
А пока наперегонки от порога к порогу: в одной палате ты учишь меня строить замки из песка, в другой - малая медведица и планетарий, в третьей - рисунки ветками на свежевыпавшем снегу с той стороны подоконника, я сержусь, что ты не со мной за руку, - терапия по часам, отмеренными порциями, между уколами и белой простыней - и я мгновенно разбиваю градусник о прутья кровати: шарики ртути разбегаются по потолку, падают в воду с цветами.

М. выписывают, до завтрашнего обеда я остаюсь один.

Любые рассуждения о родстве героини иллюстрации с М. беспочвенны; а кроме того я хотел показать ей второй вариант :)

Бывают вещи, ушедшие безвозвратно. Черт с ним с мороженым за пятнадцать копеек. Я бы на три желания вернул молодость Бликсе Баргельду.

And drivin' down the road I get a feeling'
That I should have been home yesterday

Назову-ка я сына Пу Ыы